Владимир Ресин о Ельцине, Лужкове и переговорах с Трампом
К одной из давних бесед с Владимиром Иосифовичем я предпослал заголовок: «Кто не знает Ресина, у того депрессия». И опасался, что он обидится на фривольный тон, но Ресин — человек с юмором, — увидев газету, рассмеялся. Да и теперь-то таких людей, не знающих Ресина, в природе не осталось. Потому давнюю свою шутку снимаю с повестки юбилейных дней.
Владимир Ресин беседует с первым заместителем главного редактора «МК» Петром Спектором.
— Я к журналистам отношусь с глубоким уважением. И даже к тем, которые негативно писали в мой адрес. (В этот момент я вспомнил, как после одного критического материала по поводу руководимого им стройкомплекса Москвы Ресин позвонил мне и иронично поинтересовался: «Скажи, Петр, зачем мне нужны враги, если у меня есть такие друзья, как ты?!» )
Со многими из корреспондентов, — продолжил Владимир Иосифович, — я прошел путь от начальника строительного управления до исполняющего обязанности мэра Москвы, а затем депутата Госдумы. Но никогда не делил журналистов на своих и чужих. Между прочим, с вашим главным редактором Павлом Гусевым мы знакомы тыщу лет, когда Павел Николаевич был первым секретарем Краснопресненского райкома комсомола, а я руководил Главмосинжстроем. Вместе организовывали комсомольские стройки, субботники, а потом сидели рядом на заседаниях московского правительства, когда Гусев был министром печати. Но «МК» я начал читать раньше — газета моей юности, становления.
— Давайте ту профессию оставим в покое, мы с вами далеки от нее. Если оставить в сторону шутки, то при глубочайшем уважении к врачам и учителям, к людям другой профессии, — они бы не смогли себя проявить, если бы строители не построили школы, больницы, театры, стадионы… Вы уж, извините за банальность, и не проложили бы дороги, не дали воды, не устроили канализации…
…Помню, приехали с Владимиром Иосифовичем в один из его знаменитых субботних объездов на стройку. Ресин, слушая доклад руководителя, мрачнел с каждой минутой, наконец закипел: «Ты мне тут не завирай, знаю, где находишься: одной ногой стоишь на месте, а вторую уже выставил вперед. Вот то, что находится посередине, и есть твое сегодняшнее положение, и я тебе не завидую».
Я в тот момент подумал, что не каждый драматург отыщет такой образ. Закончил, кстати, он разбор полетов словами: «Проблемы надо решать, а не коллекционировать их».
В машине по дороге на другой объект поинтересовался: «Владимир Иосифович, у вас спонтанно такие аллегории рождаются?» — «На ходу возникают. Объезды я проводил всегда — не для галочки, а чтобы детально разобраться в ситуации, вникнуть во все мелочи на стройке, а не в кабинете, и принять правильное решение. Я не жестокий человек, а жесткий. Привык работать: сказал — сделал. Не можешь — не говори. Скажи: «Я не могу сделать» — и будем думать, как решить проблему. (Я не мог не вспомнить, как однажды мы с журналисткой Еленой Егоровой спросили Ресина: «Какое у вас самое нелюбимое слово?» Владимир Иосифович ответил: «Постараюсь». — П.С.)
— Терпеть не могу, — говорил Ресин, — если кто-то провалил дело и начинает искать причину, как танцор, которому все время что-то мешает. Чтобы свалить раздолбайство на какие-то причины, не надо быть академиком. Примерно как у некоторых женщин: если ей не нравится ухажер, то либо голова разболелась, либо в спину вступило… В конце концов, кавалер понимает, что девушке он просто не годится в партнеры, но время-то потеряно. А на стройке время терять нельзя.
— Нет, в детстве хотел быть шофером: у отца была служебная машина, и водители меня привечали. Но довольно скоро осознал, что высшее образование необходимо, и поступил в Горный институт. Своей машины у меня никогда и не было — передвигался по объектам то на «уазике», то на «каблучке».
С Владимиром Путиным. Фото: duma.gov.ru
— Тяжелая история, отцу-то было всего тридцать три года. Он дружил с руководителем следственных органов Белоруссии. Тот, когда папу допрашивал, для показухи орал на него, стучал по столу, угрожал, а сам шептал на ухо: «Иосиф, только ничего не подписывай!» Но спас папу мой дядя, родной брат матери Шейнин, в те годы бывший помощником генпрокурора Вышинского, куда и запросили дело. И еще повезло, что тогда на место Ежова пришел Берия и поначалу слегка отпустил вожжи. Нам в ту пору несладко приходилось: маму уволили с работы из адвокатуры, выселили из дома республиканского правительства. Папу, как ни странно, из партии не исключили, через год выпустили, реабилитировали, затем перевели в Москву, даже с повышением — на должность заместителя начальника Главлессбыта, по-нашему — 1-й заместитель министра СССР.
— Папа все время оглядывался: идет кто-то за ним или нет, прислушивался к шагам, вот так психологически на него все сильно повлияло. Но при этом он оставался верен всему, что Сталин делал. Кстати, Гайсин до назначения на должность замминистра занимал пост посла в Польше. И как-то покритиковал, по-моему, нашу обувь, сказал что-то вроде: «Я бы в Польше за такую цену…» А среди его родственников оказался провокатор, доносчик… Гайсина взяли, а после смерти Сталина выпустили. И он про Сталина в разговоре с отцом, помню, говорил: «Убийца, у него руки в крови, а ты, Иосиф, его защищаешь». Но отец так и остался преданным делу Ленина–Сталина, настоящим большевиком. И умер с газетой «Правда» в руках и журналом «За рубежом». Гордился тем, что больше полувека был в партии, а меня считал оппортунистом.
— У меня взгляды были другие.
— Родителям, конечно, было боязливо, но я на себе ничего не почувствовал, поскольку тогда не понимал, что такое еврей и что такое русский, к тому же семья была атеистическая, да я ничего по-еврейски и не знал. А родители, когда хотели от нас, детей, что-то скрыть, то говорили на иврите. Но когда волна эта началась, где-то в районе ВДНХ на трамвайной остановке, помню, женщина какая-то меня обозвала: «Жиденок!» Как я на нее набросился (выросли-то мы на улице): «Сама такая!» Испугалась, припустилась бежать. Но у нас ни во дворе, ни в школе на национальности не делили.
— Почему прозвище ко мне привязалось, до сих пор не знаю. Жили мы в деревянном доме с печным отоплением, на Сельскохозяйственной, где дали трехкомнатную квартиру. Управляющим делами у отца был Лев Фердман, они с двумя детьми мыкались без своего угла. Отец, как настоящий партиец, пришел к маме и говорит: «Роза, нам дали три комнаты, а Лева — без ничего. Давай отдадим им комнату — скоро наше ведомство еще один дом построит, и они переедут». Но война началась, и, конечно, ничего не построили.
— Она отца боготворила, ну и поддержала его. Так и стали жить вместе в трехкомнатной квартире, где моим соседом был сын Фердмана — будущий артист Семен Фарада, с которым выросли.
— Может быть, в шутку.
— Я читал воспоминания, они мне дороги. (Многолетний соратник Ресина и друг Игорь Каневский, отвечавший в московском стройкомплексе за прессу, однажды хотел опубликовать историю бескорыстной помощи Владимира Иосифовича практически незнакомым людям. И услышал от него слова в ресинском стиле: «Если ты это напечатаешь где-нибудь в газете, мы с тобой больше не работаем». )
— Я студентом был, курсе на четвертом или пятом. Отец отправил меня на каникулы в Сочи к своему приятелю, который работал директором санатория. Курортный воздух сыграл со мной злую шутку: не рассчитал свои затраты, поиздержался, обратился к отцу. И получил в ответ телеграмму: «Денег нет. Целую. Папа». Вот так он воспитывал, чтобы я становился ответственным человеком, сам отвечал за свои поступки и никогда не увиливал от проблем. Так, собственно, я и живу.
Владимир Ресин с женой Мартой в молодые годы.
— Я вообще-то имел в виду, что во всех отношениях выбор института, профессии оказался правильным.
— Если решили, что я подкаблучник, ошибаетесь. Но с мнением жены всегда считаюсь. Скажу честно, многое из того, что я достиг, — заслуга Марты. Она меня взяла таким, каким я был, и слепила из меня того, кем я стал. Где-то укоротила, где-то добавила.
— В целом да. Мы учились в одной группе, и когда начали встречаться, декан ее вызвал и стал отчитывать: «Ты же медалистка, красивая девочка, отличница — зачем ты с этим стилягой дружишь?» Марта его жестко отшила: «Как вы можете так говорить о хорошем человеке?!»
— Иногда стилягами в те времена называли по одежде. На первом курсе я носил галифе от отца, мне их перешили в бурки. А потом родители поехали в командировку в Германию, где отец работал в торгпредстве, и какие-то папины вещи мне перелицовывали. Я носил синие брюки, светлый пиджак, туфли на платформе, одет был более-менее прилично. Декан и решил: стиляга! По иронии судьбы так сложилось, что через много лет дочку этого декана я опекал…
— Старший брат Леонид, полковник ракетных войск, служивший замкомандира бригады в Магадане, вышел в отставку, вернулся к нам. Ну и удалось купить родителям однокомнатную квартиру на Малой Грузинской.
— В свое время, будучи старшим лейтенантом, он облучился и рано умер от рака крови.
— Он среди руководителей государства тех лет — фигура недооцененная. Я считаю, Гришин — крупный политический деятель того времени. Человек, который помимо всей идеологии занимался конкретно экономикой. При Гришине в Москве было сильно развито жилищное строительство, социальное. При нем на бюро горкома партии меня утверждали на должность замначальника Главмосинжстроя — в мои-то тридцать семь лет, когда средний возраст таких руководителей был около семидесяти. И вдруг — мальчишка!
Причем я в ту пору, признаюсь, бумаги подписывал не глядя. Дали бы лист с текстом: «Ресин — чудак!» — подмахнул бы. И Гришин сказал: «Вы, молодой человек, обратите внимание на экономику. Нам любой ценой решение вопроса не нужно». Такое напутствие дал. Жесткий, требовательный человек. И если он к тебе обращался «голубчик», то добра не жди.
— Я поначалу таких нюансов не знал. Мы меняли булыжник на Красной площади, привезли специалистов из Прибалтики. Гришин шел из Кремля, видит, люди работают, — остановился, стал расспрашивать о житье-бытье. Ну, они на нас грязи вылили: дескать, поселили как рабов — это в «Балчуге»!.. Дело было в воскресенье. Гришин мне позвонил как дежурному по главку с вопросом: «Голубчик, что происходит?» Я доложил о звонке Бирюкову, начальнику главка: «Вот, Виктор Васильевич сказал мне — «голубчик». «Ну, — говорит, — будем ждать разноса на бюро горкома». Анатолий Ефимович Бирюков был человек опытный, не зря возглавлял строительный отдел ЦК КПСС: сразу собрал коллегию главка, начальника строительного управления сняли с работы. Отделались легким испугом. С прибалтами носились потом, как дурень с писаной торбой: пивом поили, деликатесами угощали, вздохнули, когда наконец их домой отправили, и больше из Прибалтики людей не брали.
— Одно слово — трагедия. Знаешь, говорят: лес рубят — щепки летят. Я считаю, что ситуация с Виктором Васильевичем — грубая ошибка тогдашнего руководства страны, и, кстати, со многими бывшими крупными партийными руководителями обошлись несправедливо, не по-людски.
Владимир Ресин и патриарх Кирилл.
— Я сотрудников КГБ не считал. Познакомил меня с Галиной Леонидовной первый зампред Мосгорисполкома Коломин, поручил построить для нее дачу в Дубках, в Одинцовском районе.
— Деревянный небольшой дом, по нынешним временам — «скворечник». Потом Галина, когда отца не стало, продала дачу академику живописи Таиру Салахову. А Чурбанов, с которым тоже безобразно обошлись, после тюрьмы у меня работал.
— Борис Николаевич занимал высокую должность зав. отделом строительства ЦК КПСС. И все серьезные назначения согласовывал лично. Когда ему принесли мои документы, он, что называется, встал на дыбы: «Не знаю никакого Ресина. Мы на секретариате его кандидатуру не рассматривали». И завернул бумаги. Но мои добрые знакомые из аппарата ЦК как-то смягчили ситуацию — убедили Ельцина меня принять. В приемной помощник предупредил: «Десять минут, не больше». А в итоге мы как строитель со строителем проговорили больше часа. И Ельцин в заключение беседы сказал: «Мы тебя согласовываем. Я к тебе завтра приеду. Жди!» Начали поездку по стройкам в 8 утра, а закончили к полуночи.
— На Поклонной горе шло гигантское строительство: мы держали слово, которое дали ветеранам, сооружали памятник Победы и Музей Великой Отечественной войны. Тысячи рабочих были задействованы, десятки башенных кранов, оставалось поднять с земли на крышу громадный купол. И вдруг поздно вечером по «кремлевке» звонит Ельцин, который тогда был 1-м секретарем Московского горкома партии: «Владимир Иосифович, остановите все работы на Поклонной горе». Я попытался объяснить про праздник Победы, план строительства, бюджет, в конце концов. Но он ничего не хотел слушать: «Мы с народом воевать не хотим. Так надо». Какие-то профаны убедили Бориса Николаевича, что насыпной холм из строительного мусора — священная Поклонная гора со времен войны с Наполеоном, и на митингах требовали ее восстановить, а Ельцин пошел на поводу у кликуш. Поклонная гора опустела, а у меня действительно случился микроинсульт, исказилось лицо. Когда приехал домой, консьержка решила, что я пьяный. Потом несколько месяцев лечился, приходил в себя — слава богу, полностью восстановился, без последствий.
А вот строительство Манежной площади началось как раз со звонка Ельцина: он дал поручение начать там работы. Идея возникла не от хорошей жизни: Манежная превратилась в постоянное скопище митингующих противников Ельцина. Но так работать — против всех правил: нет ни проекта, ни техзадания, я уж не говорю о финансировании. Борис Николаевич выслушал и говорит: «Делайте подготовительные работы». Завезли бетонные блоки, огородили по периметру, поставили забор, который наиболее оголтелые враги Ельцина разломали. Скептики наперебой предрекали, что котлован выльется в долгострой.
И тут еще, мягко говоря, незадача. У меня не просто прихватило сердце, а проблему надо было решать кардинальным образом: академик Чазов, именем которого назван Институт сердечно-сосудистых болезней, считал, что нужна срочная операция. Он договорился с кардиохирургами в Америке. Лететь было необходимо, но Лужков попросил: «Володя, если ты не сядешь за прораба, то никакого Манежа не будет. Мы не вытянем». Я отказать не смог, проводил по нескольку оперативок в день, пешком спускался под землю и поднимался на высоту третьего этажа, хотя с больным сердцем не очень-то побегаешь.
— Мы с Лужковым не только работали вместе, но и дружили. Но в кабинет я к нему заходил с некоторым чувством опасения, просчитывал каждый шаг вперед. Есть люди, которые считают меня человеком рисковым, и определенная логика в этом есть, поскольку я много лет чувствую себя как канатоходец. Вот врачи после микроинсульта категорически запретили мотаться по стройкам, иначе за мою жизнь не ручались. Я понимал: это первый шаг к инвалидности. Зачем мне такая жизнь — предпочитал брать пример с тех, кто уходил с работы ногами вперед. Хотя, может, удивлю вас: я человек очень осторожный, семь раз отмериваю, прежде чем принять решение, потому что знаю: назад по канату не ходят.
— Двадцать лет прошло. Восьмичасовая тяжелейшая операция по замене клапана. Перед тем как попасть на стол, образно говоря, уже дышать не мог от боли. Но знаете, что меня быстро вылечило и поставило на ноги? Самое лучшее лекарство — работа! Через пару месяцев я уже проводил планерки, ездил по объектам.
— От отца пошло. Ближе к полудню уезжал, возвращался часам к пяти пообедать, а вечером снова ехал на работу, до шести утра. В стране многие так трудились — сталинское время, работали и по ночам, до рассвета: каждый мог понадобиться в любой момент. И я отца видел только по вечерам…
— Когда учились вместе, а потом работали на шахте по распределению, то практически не расставались. Но после моих 35 лет, когда ответственности за фронт работ стало неизмеримо больше, видимся ранним утром и поздним вечером. С другой стороны, я считаю, хорошо, что так сложилось: если десятками лет все время рядом находиться, то можно и перекусать друг друга.
— Я получал 130 рублей в месяц — молодая семья, конечно, не хватало. В Апатитах, на всесоюзной комсомольской стройке, сохранялась московская прописка, платили в разы больше, чем в столице. Ну и контингент на Кольском полуострове подобрался соответствующий — уголовного элемента хватало. Кстати, жили в бывшей женской колонии.
— Я женат был, а так в Апатитах хоть конкурс красоты проводи, там трудились девушки из всех советских республик. Когда в газете «Кировский рабочий» обо мне вышел хвалебный очерк, газету передавали из рук в руки, а я чувствовал себя героем, ходил задрав нос. Ну, амбиции простительны по молодости.
— Я свою норму знал: полстакана чистого спирта, запивали пивом, рыбкой закусывали. А что вы хотите — Крайний Север. Когда дочка родилась, жена поставила условие: возвращайся в Москву. И, как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло: меня перевели в Москву начальником строительного управления — срочно требовалось менять руководителя. Зашел в управление и обалдел: грязная, заплеванная приемная, главный инженер валяется пьяный, к тому же избитый своими рабочими. Начальник общался с подчиненными записками, чтобы не начистили физиономию. Я из Апатитов приехал и подумал: упаси бог, что снова в зону попал. Мне еще тридцати не было, но понимал, что хозяйство с переходящим Красным знаменем на блюдечке не поднесут. Надо показать, на что способен.
— Во всем надо знать меру. Приехал я на объект, поругался, а они плюнули вслед и остались. И что, каков результат? Мне важно, чтобы принятое решение, согласен ты или нет, было выполнено. Я вообще редко кого-то снимал или объявлял выговоры. Снял ты его, а дальше? Кого поставил? Очередь из профессионалов нигде не стоит. Поэтому я терпел, даже когда люди выпивали, старался сгладить ситуацию, лишь бы дело не страдало.
— Интересно.
— Я подобный случай не припоминаю. Вообще, давать или не давать деньги на благотворительность — дело совести каждого человека. Когда строили храм, создали фонд и собрали 1 миллиард долларов. Строительство храма Христа Спасителя — победа добра над злом, где справедливость восторжествовала. Нам удалось вернуть бесценное сокровище, утерянное, кажется, на века. Патриарх Алексий сказал: «Сталин с Кагановичем храм Христа разрушили, а Лужков с Ресиным его отстроили».
— У меня совесть чиста, говорю как перед Богом. Между прочим, его портрет в моем кабинете как стоял, так и стоит по сей день.
— А в нулевых я выражался прямо противоположно: «Без денег только дураки строят». И дело не в изменившейся на 180 градусов риторике: пришло другое время. Я всегда говорю: «Не мы выбираем время — время выбирает нас». Я передавал бюджет города Сергею Семеновичу Собянину — около триллиона рублей — и считал это гигантским достижением. Сейчас у мэра цифры в разы больше, а Москва колоссально изменилась — и это всего за три пятилетки.
Осмотр хода строительства храма Преображения Господня на Преображенской площади.
Спрашивал я — и, признаюсь, не первый — про переговоры Ресина с Трампом в 90-х. Трамп как удачливый девелопер, построивший небоскреб на знаменитой Пятой авеню, до встречи с Владимиром Иосифовичем еще в 87-м году, в разгар перестройки, посещал Москву и Санкт-Петербург вместе с первой женой, чешской фотомоделью Иваной Зельничковой, по приглашению тогдашнего посла СССР в ООН Юрия Дубинина. Здесь я никаких Америк не открываю — нью-йоркский бизнесмен в интервью журналу «Плейбой» не скрывал своего разочарования процессами, проходившими в Советском Союзе: «Я был совершенно не впечатлен. Их (советская) система — катастрофа. Революция — это то, что мы скоро увидим. Это проблема Горбачева, который правил недостаточно жестко. Мой прогноз — он будет свергнут, поскольку высказывает беспрецедентную слабость».
Спустя девять лет Трамп повторил попытку заняться бизнесом в Москве, проведя раунд переговоров с высокопоставленным собеседником Владимиром Ресиным, занимавшим пост первого вице-премьера столичного правительства. Спустя почти четверть века ролик той встречи, что называется, завирусился в Сети, и Ресин, глядя на сюжет, с удивлением скажет показавшему видеозапись журналисту Александру Гамову: «Ну надо же! Ты посмотри, Александр, на мне тот же костюм, что и тогда, 24 года назад!» И в ответ на понятное недоумение интервьюера: «Что, Владимир Иосифович, вы 24 года в одном костюме ходите?» — рассмеется и пояснит: «Я не в одном и том же. Это костюм сохранился. Как стиль».
Мне расскажет: «Трамп был с группой бизнесменов, я со своими соратниками. Он на меня произвел хорошее впечатление, сразу было видно хватку делового человека».
— Насчет «России» речь не шла, тему «Москвы» затрагивали, но в основном разговор строился вокруг Манежной площади, где планировался проект подземного торгового центра «Охотный Ряд».
— Я бы так не сказал. Запомнил его как достаточно эрудированного молодого человека, который, впрочем, чувствовалось, своего не упустит. Конечно, не могло прийти в голову, что мой визави дважды будет избран президентом США. Тогда у нас возникли принципиальные разногласия: Трамп предлагал огромный подземный торговый центр без всяких излишеств, экономкласса — никакого мрамора, фонтанов, скульптур…
— Трампу эти понятия были безразличны — он жестко следовал своей линии: в максимально сжатые сроки начать выкачивать из проекта деньги, а там хоть трава не расти. И стало ясно, что нам не по пути, хотя расстались вполне дружелюбно. Мне, по крайней мере, показалось, что он тогда вполне уважительно относился к Москве и России.
Свежие комментарии