40 лет назад Михаил Горбачев провозгласил курс на перестройку
«Перестройка должна происходить на каждом рабочем месте, в каждом трудовом коллективе, в органах управления, в партийных и государственных органах, включая Политбюро и правительство…» Этим словам — речи Михаила Горбачева на встрече с трудящимися города Тольятти — исполнилось 40 лет. 8 апреля 1986 года процесс, начавшийся с приходом нового генсека к власти, обрел то имя, под которым вошел в историю: перестройка.
Впрочем, Горбачев не был первым руководителем СССР, употребившим это слово. Его можно найти в выступлениях буквально всех советских лидеров. Вот, к примеру, что говорил Леонид Брежнев, выступая 23 февраля 1981 года на XXVI съезде КПСС: «По существу, речь идет о перестройке. Да, я не оговорился: именно о перестройке. Перестройке многих участков и сфер идеологической работы. Надо добиться, чтобы ее содержание стало более актуальным, а формы отвечали современным запросам и потребностям советских людей.
Очень важно, чтобы пропаганда не обходила острых тем, не боялась затрагивать так называемые «трудные вопросы». Вся идейно-воспитательная работа должна вестись живо, интересно, без штампованных фраз и стандартного набора готовых формул».
Как видим, брежневское понимание перестройки отличалось от горбачевского. Но, в сущности, не противоречило ему. Во всяком случае — тому, как Горбачев описывал цели и задачи перестройки трудящимся города Тольятти. Случалось, однако, что звучало это слово и в ином контексте. И не всегда в позитивном.
Вот цитата из выступления Владимира Ленина (отчет ВЦИК и Совета народных комиссаров IX Всероссийскому съезду Советов, 23 декабря 1921 года): «За великим политическим переворотом встает, однако, другая задача, которую нужно понять: нужно этот переворот переварить, претворить его в жизнь, не отговариваясь тем, что советский строй плох и что нужно его перестраивать.
У нас ужасно много охотников перестраивать на всяческий лад, и от этих перестроек получается такое бедствие, что я большего бедствия в своей жизни и не знал… Не перестраивать, а наоборот, помочь надо исправить те многочисленные недостатки, которые имеются в советском строе и во всей системе управления, чтобы помочь десяткам и миллионам людей… Тут работа целых десятилетий…»
Ильич как в воду глядел: коренная перестройка советскому строю и впрямь была противопоказана. Но не будем спешить хвалить Ленина за мудрость и консерватизм, понося одновременно Горбачева за легкомыслие и ренегатство.
Ильич — тот еще консерватор. Следует напомнить, что за четыре года до осуждения «охотников перестраивать на всяческий лад» Ленин и его соратники не просто перестроили, а до основания разрушили государство, которое существовало на месте советского. Именно это он называет «великим политическим переворотом». А затем из обломков старого государства построили новое, не имевшее аналогов в мире.
Даже конституция милой сердцу Ленина и соратников Швейцарии страны, где они коротали дни, дожидаясь революции в России, не предусматривает свободного выхода из состава конфедерации составляющих ее частей. А Основной закон СССР не просто предусматривал, а прямо это провозглашал. Так что, по сути, Михаил Сергеевич лишь продолжил процесс распада империи, начатый Ильичом.
При этом и мера ответственности Горбачева за распад, по справедливости, гораздо меньше. Не он создал государство на столь шатких юридических основаниях. И отнюдь не он разрушил дружбу народов: ни один из межнациональных конфликтов не возник в период горбачевского правления. У многих, как, например, армяно-азербайджанский, была еще досоветская история. Но многие — ровесники советской власти.
Шествие ее по национальным окраинам распадавшейся империи было вопреки тому, что утверждалось в советских учебниках истории, далеко не триумфальным. И совсем не мирным.
К примеру, первый советско-украинский конфликт разразился уже в конце 1917 года: 5 декабря Совнарком РСФСР постановил «считать Раду (Украинскую центральную раду. — «МК») в состоянии войны с нами». Советская Россия воевала с Эстонией, Латвией, Литвой, Грузией, Арменией, Азербайджаном, казахской Алаш-Ордой, Хивинским ханством, Бухарским эмиратом… Словом, со всеми успевшими вкусить независимости осколками империи.
Осколки скрепили кровью. Что во многом и предопределило то, что сплочение вышло отнюдь не навеки. Ни в одной из провинций «красной империи» победа большевиков национальный вопрос не закрыла.
О том, какая «дружба народов» досталась в наследство Горбачеву, свидетельствуют воспоминания очевидца событий, происходивших в столице Северной Осетии в октябре 1981 года: «Череда убийств послужила только поводом для социального взрыва, народное восстание выдвинуло лозунги правопорядка и социальной справедливости… Народ штурмом взял обком и заставил первого секретаря сообщить о происходящем в Москву… «Народная» власть успела перебросить в Осетию специальные воинские части из Тбилиси и Ростова…
Советские солдаты шли в атаку на собственный народ… Три дня центр города оставался в руках восставших. На проспекте Мира, на улице Горького, на набережной и в других местах шли рукопашные бои. В ход шли камни и палки. Бутылками с бензином выводили из строя бронемашины. Из скамеек, кирпичей и других подручных материалов на проспекте и улице Коцоева выстроили баррикады…
Все атрибуты городского сопротивления: слезоточивый газ, строй солдат в касках и с фанерными щитами, аресты участников восстания, избиение задержанных. Число жертв с обеих сторон так никогда и не обнародовали. А их было немало — на это указывали длинные полосы соболезнований, с которыми газеты выходили несколько месяцев».
Уточним: вспоминает директор Института истории и археологии Северной Осетии Руслан Бзаров (интервью североосетинскому информационному порталу «15-й регион»). Еще раз: время действия — не «лихие 1990-е», и даже не годы перестройки, а разгар благословенного «застоя». В историю эти события вошли как «массовые беспорядки в Орджоникидзе», но в самой Северной Осетии эти события часто называют «осетинской» и даже «октябрьской революцией».
Вспышку спровоцировало убийство водителя такси, осетина по национальности, совершенное, по убеждению осетин, ингушами. Но понятно, что это был лишь повод. Отношения между двумя народами и без этого были накалены до предела: один инцидент следовал за другим. И у каждой стороны была, естественно, своя их интерпретация, своя правда. Тем не менее претензии тогда были предъявлены к власти, не желавшей, по версии участников бунта, «положить конец беззаконию».
Сам Михаил Сергеевич, кстати, тоже вначале заявлял, что его реформы продолжают дело, начатое Лениным. «Октябрь и перестройка: революция продолжается» — назывался доклад Горбачева на совместном торжественном заседании ЦК КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, посвященном 70-летию Октябрьской революции (Кремлевский Дворец съездов, 2 ноября 1987 года).
И, в сущности, так оно и было. Преобразования действительно носили революционный характер. Впрочем, ставить последнего советского вождя на одну доску с первым, еще не свергнутым с постамента, еще воспринимавшимся как непогрешимое божество, не решались даже члены горбачевской команды. Как Ленин, но все-таки не Ленин.
«Пришел мини-Ленин, — записал в своем дневнике 7 июня 1986 года Анатолий Черняев, назначенный за четыре месяца до этого помощником Горбачева. — Вроде бы простой, обыкновенный человек, со всеми присущими умному, нормальному, здравомыслящему и практичному человеку чертами — и одновременно все эти черты подняты на несколько порядков по сравнению с обычным рядовым «товарищем»… А если считать сверху, от Ленина, то он обладает всеми присущими и Ленину качествами, но все они пониженного уровня».
По мере развития процесса перестройки, превратившегося вскоре в процесс распада, мнение помощника о Горбачеве будет меняться во все более критичную сторону, хотя до края не дойдет: Черняев останется горбачевцем. Но тогда, в 1986-м, нет предела его восторгам: «Огромное богатство ума, характера, осведомленности…» И главное — масштаб замыслов: Горбачев осмелился «вновь поднять Россию на дыбы… Россию послесталинскую и послебрежневскую».
Правда, сам Горбачев писал в своих мемуарах — и это похоже на правду, — что радикально менять страну, тем более менять ее политическую систему, в его планы поначалу не входило: «Преобразование общества связывалось с реализацией курса на ускорение социально-экономического развития страны, взятого на апрельском Пленуме. Речь шла не о революции, а именно о совершенствовании системы. Тогда мы верили в такую возможность».
Непросто разглядеть революционные призывы и в том выступлении Горбачева в Тольятти. От большей части его пространной речи, откровенное говоря, тянет в сон. «В сельском хозяйстве закупки скота и птицы выросли по сравнению с прошлым годом на 7,6 процента и на 6 процентов — молока и яиц, — рапортовал генсек. — В сельском хозяйстве сейчас самый сложный этап — завершается зимовка скота, разворачиваются посевные работы…»
Почти вся речь посвящена ситуации в экономике и тому, как ее улучшить. Никаких конкретных рецептов при этом Горбачев не предложил. Вот характерные пассажи: «Каждый на своем рабочем месте должен выполнять задания добросовестно, с высоким качеством, с полным пониманием ответственности за наше общее дело…
У нас с вами нет какой-то волшебной палочки, по мановению которой немедленно появятся необходимые машины, оборудование, приборы. Многое предстоит еще сконструировать и изготовить… Что же в этих условиях должно обеспечить реальное ускорение? Прежде всего, следует использовать имеющиеся резервы».
Но с этими привычными для ушей советского гражданина заклинаниями о дальнейшем совершенствовании с опорой на недоиспользованные резервы резко контрастирует жесткая оценка, данная Горбачевым советской экономической модели. Прямо о ее неэффективности и «неремонтопригодности» он не заявлял, но приведенные им примеры говорили сами за себя.
Вот один из них, самый, пожалуй, красноречивый: «Недавно в ЦК КПСС поступило письмо из Перми от тов. Машиной. Она сообщала, что купила телевизор «Каскад», кстати, выпущенный Куйбышевским производственным объединением «Экран». Проработал он 15 минут… Проверка показала, что 49 тысяч телевизоров этого объединения оказались неисправными и ремонтировались в период гарантийного срока службы. В общем, каждый четвертый оказался ненадежным».
Да и своих гостеприимных хозяев, работников Волжского автомобильного завода, высокий гость по головке не погладил. «Каждый раз, когда завод представляет очередную модель, мы слышим: новый автомобиль будет на уровне лучших мировых образцов, — обратился Горбачев к вазовцам. — Ну а я хочу вам задать такой вопрос: почему ВАЗ довольствуется тем, что новые машины будут лишь на уровне мировых образцов? Почему вы не поставите перед собой задачи помасштабнее — быть своего рода законодателем автомобильной моды в мире?.. Надо отказаться от философии подражания».
Как видим, за 40 лет задачи, которые руководство страны ставит перед автомобильной отраслью и экономикой в целом, изменились мало. Но тогда такие планы никому не казались наивными и утопичными. Ну, скажем более корректно, большинству не казались. Скептики, разумеется, были и тогда. Но даже они не могли себе представить, что страна, решившая в очередной раз догнать и перегнать, через пять лет не то что не догонит и не перегонит, а вообще прекратит свое существование.
И причины того, почему этот поезд сошел с рельсов, можно обнаружить уже в тольяттинской речи — в ее политической части. Намного более краткой, чем экономическая, но исполненной намного большего значения. «Особо хочу остановиться на вопросах гласности, критики и самокритики, — сказал тогда Горбачев. — Все, что мешает движению вперед, ускорению развития, должно подвергаться критике…
Критика и самокритика требуют действия… Не надо бояться решительных, смелых и новаторских действий. Не страшно, если кто-то ошибется, товарищи. У нас такая авторитетная партия, такая сильная советская власть, такое огромное к ним доверие народа, что мы сумеем поправить ту или иную ошибку, извлечь из нее уроки на будущее».
До этого тема гласности, читай — «откручивания гаек», снижения барьеров, ограничивающих политическую активность, стала одной из главных на XXVII съезде КПСС. Собственно, речь, произнесенная Горбачевым в Тольятти, была дальнейшим развитием тезисов, прозвучавших в его докладе съезду. И, по словам самого Михаила Сергеевича, на это он пошел не только из природного свободолюбия.
«Прожив почти год после апрельского поворота, мы видели, что политика перестройки наталкивается на большие препятствия, а многими воспринимается как очередная кампания, которая вот-вот выдохнется, — вспоминал Горбачев. — Нужно было устранить подобные сомнения, убедить людей в необходимости взятого курса. Так появилась в докладе тема гласности. «Без гласности нет и не может быть демократии». «Надо сделать гласность безотказно действующей системой…» Сейчас подобные «заклинания» воспринимаются вроде банально, но в то время это были принципиально новые политические установки, сыгравшие огромную роль в пробуждении общественного мнения и активности».
Ну, то есть это был не порыв души, или как минимум не только он, но и политический расчет, направленный в том числе на расширение базы сторонников перестройки, а значит — сторонников Горбачева. В чем-то расчет оправдался. Но Горбачев недооценил мощность потока, хлынувшего из приоткрывшихся шлюзов. И переоценил прочность советской власти. Опытным путем выяснилось, что советский строй — колосс на глиняных ногах, не способный существовать без цензуры и политических репрессий, хотя бы в режиме «лайт».
Горбачев оказался бессильным перед демонами, выпущенными им из бутылки. Демоны были двух видов: те, кто, не скрываясь, работал на разрушение государства, и те, кто, занимая вроде бы государственническую позицию, в действительности являлся ничуть меньшим, а зачастую и большим разрушителем.
В итоге в «сжирании» Горбачева приняли участие и те и другие. Это была практически совместная трапеза. На «первое» он достался «патриотам-государственникам», устроившим августовский путч: попытка госпереворота, пусть и неудачная, нанесла смертельный удар по позициям Президента Советского Союза. Ну а «доели» Горбачева и СССР, как известно, в Беловежской пуще.
Мог ли Горбачев избежать такого сценария? Не факт. Революция, вопреки известному афоризму, далеко не всегда пожирает своих детей, но очень часто, почти всегда, закусывает своими отцами. Но думается, если бы первый и последний Президент СССР не забыл еще один ленинский завет: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться» — шансы на иной исход все-таки были.
Свежие комментарии