РПЦ всегда оказывалась на стороне победителей в политической борьбе
109 лет назад Россия осталась без царя во главе государства, а Русская церковь — еще и без руководителя: Николай II, император всероссийский и глава церкви, отрекся от престола. «И Церковь Православная, и весь православный народ воспринимали это как страшное событие», — заявил в своей воскресной проповеди патриарх Кирилл. С тем, что событие это ничего хорошего России не принесло, спорить трудно. Однако о тогдашнем его восприятии церковью предстоятель РПЦ явно запамятовал.
Но сначала сверим «исторические» часы. В силу несовпадения юлианского и григорианского календарей Февральская революция на самом деле разразилась в первом месяце весны. По новому стилю все началось 8 марта (23 февраля — по старому). А через 7 дней, 2 (15) марта, Николай II подписал манифест об отречении от престола.
Тем не менее формально он оставался на троне еще четыре дня: акт об отречении вступил в силу после опубликования в «Собрании узаконений и распоряжений правительства», то есть 6 (19) марта 1917 года. Но и это еще не было концом империи.
Напомним, что Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, а тот, вопреки распространенному мнению, категорически от власти не отказывался. Просто отложил «восприятие».
«Принял я твердое решение в том лишь случае воспринять Верховную власть, если такова будет воля Великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием через представителей своих в учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского», — гласил манифест Михаила Александровича.
Выборы во Всероссийское учредительное собрание прошли в ноябре того же, 1917 года. 5 (18) января 1918 года оно провело первое и последнее заседание, после которого, как известно, было разогнано большевиками. Но вопрос о государственном устройстве Учредительное собрание решить все-таки успело: государство было провозглашено Российской Демократической Федеративной Республикой. Тогда-то и была поставлена последняя точка в истории монархии в России.
Но для церкви вопрос был закрыт намного раньше. Уже 4 (17) марта Святейший синод начал рассылать в епархии телеграммы с распоряжением прекратить упоминать в богослужениях имена членов «царствовавшего дома». Вместо этого предписывалось молиться о «благоверном Временном правительстве».
«Слова «император», «императрица», «наследник престола» стали запретными, — рассказывал обозревателю «МК» историк, автор многочисленных научных работ по истории РПЦ Михаил Бабкин. — Если же кто-то из священников продолжал возносить молитвы о Романовых, Синод применял в отношении нарушителя меры дисциплинарного взыскания: клириков запрещали в служении или, если они служили по военному ведомству, отправляли на фронт, в действующую армию».
Именно церковь, считает Михаил Бабкин, сыграла ключевую роль в свержении царской власти как института: «Переговоры между церковными иерархами и революционными властями начались еще до отречения Николая II, 1-2 марта. Синод обещал легитимировать Временное правительство, привести народ к присяге на верность ему, издать ряд актов, необходимых, по мнению новой власти, для успокоения умов.
Взамен Временное правительство пообещало предоставить церкви свободу самоуправления и самоустроения. В общем, вы — нам, мы — вам. А в вопросе отношения к монархии Синод даже превосходил по радикальности Временное правительство…
Если бы не позиция членов Синода, занятая ими в мартовские дни, исторические события пошли бы — это совершенно очевидно — по другой траектории. Кстати, семь из 11 церковных иерархов, являвшихся на тот момент членами Синода (а это в том числе будущий патриарх Тихон) причислены к лику святых. Либо в РПЦ, либо в РПЦЗ, либо и там и там».
По версии историка, церковь видела в царе «харизматического конкурента»: «Царская власть, так же как и власть священства, обладала трансцендентальной, харизматической природой. Император как помазанник Божий имел огромные полномочия в сфере церковного управления… Духовенство это категорически не устраивало. Они не признавали за монархом священнических полномочий, считая его мирянином, были недовольны вмешательством царя в церковные дела. И, дождавшись удобного момента, свели счеты с царством».
Версия, понятно, небесспорная. Но последние «историческая» проповедь патриарха Кирилла ей как минимум не противоречит. «Сегодня — еще и еще раз хочу сказать — мы живем в удивительное время, — заявил предстоятель РПЦ в своем «первосвятительском слове», произнесенном 15 марта в храме Христа Спасителя. — С точки зрения церковно-государственных отношений — лучше, чем в царское время. Потому что, как я уже говорил, в царское время светский чиновник, обер-прокурор Правительствующего Синода, управлял Церковью…
Действовал он как бы от лица императора, но управлял он, не император, который, конечно, многого не знал, а вот этот чиновник. Кстати, вот эта дореволюционная система государственного контроля за Церковью была полностью воспроизведена в советское время… Сегодня мы живем в совершенно иное время, лучшее, может быть, за всю историю, даже включая царское время. Если тогда был контроль над Церковью, в настоящее время никакого контроля нет. Церковь совершенно свободна».
Впрочем, можно найти и менее сложное объяснение позиции, занятой церковными иерархами в марте 1917 года. Нетрудно заметить, что при всех перипетиях, которые претерпело за последнюю тысячу лет государство Российское, церковь всегда в итоге примыкала к лагерю победителей в политической борьбе, оказывалась на стороне новой власти. Какой бы она ни была.
«Священный синод Российской православной церкви выражает Вам искреннейшее сожаление по случаю смерти великого освободителя нашего народа из царства векового насилия и гнета на пути полной свободы и самоустроения», — писал митрополит Евдоким (Мещерский) председателю ЦИК СССР Михаилу Калинину 23 января 1924 года. Кто имелся в виду под «великим освободителем», догадаться несложно: митрополит и Священный Синод печалились о смерти Владимира Ленина.
По уровню показной скорби церковники переплюнули, пожалуй, даже многих соратников почившего «вождя мирового пролетариата». Кончалось письмо митрополита следующим образом: «Пусть могила эта родит еще миллионы новых Лениных и соединит всех в единую великую братскую, никем неодолимую семью. И грядущие века да не изгладят из памяти народной дорогу к этой могиле, колыбели свободы всего человечества… Да будет же и эта отныне безмолвная могила неумолкаемой трибуной из рода в род для всех, кто желает счастья».
Тут, правда, нужно сделать существенное уточнение: на момент смерти Ленина Русская церковь находилась в расколотом состоянии. Митрополит Евдоким был главой «обновленцев» — ветви, которая была наиболее лояльна советской власти. Однако и «старая церковь» во главе с патриархом Тихоном скорбела по вождю, хотя и не так экспрессивно.
Тихон и члены «староцерковного» Синода также выразили соболезнования советским властям по поводу «тяжкой утраты». А патриарх выступил потом с уточняющим заявлением: «Владимир Ильич Ленин не отлучен от православной церкви высшей церковной властью, и потому всякий верующий имеет право и возможность поминать его. Идейно мы с Владимиром Ильичем Лениным, конечно, расходились, но я имею сведения о нем как о человеке добрейшей и поистине христианской души».
Стоит напомнить, что «человеку добрейшей христианской души» принадлежат следующие строки (письмо «Товарищу Молотову для членов Политбюро по поводу происшествия в Шуе» от 19 марта 1922 года): «Я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий…
Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу (речь идет об изъятии церковных ценностей. — «МК») расстрелять, тем лучше».
По подсчетам историков, в 1922-1923 годах в СССР было расстреляно более восьми тысяч священнослужителей. Еще больше «представителей реакционного духовенства» пострадали при преемнике Ленина. На пике Большого террора, в 1937-1941 годах, в Советском Союзе подверглись репрессиям 175 800 клириков и активных прихожан, больше половины из которых, 110 700, были расстреляны. Однако его, преемника, Русская православная церковь, тогда уже единая, провожала в последний путь не менее теплыми словами.
Из речи патриарха Московского и всея Руси Алексия перед панихидой по Иосифу Сталину: «Упразднилась сила великая, нравственная, общественная… Нет области, куда бы не проникал глубокий взор великого Вождя. Много доброго и полезного, благодаря его высокому авторитету, сделано для нашей Церкви нашим Правительством…
Память о нем для нас незабвенна… Мы молились о нем, когда пришла весть об его тяжкой болезни. И теперь, когда его не стало, мы молимся о мире его бессмертной души… Мы веруем, что и наша молитва о почившем будет услышана Господом. И нашему возлюбленному и незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем вечную память».
Можно вспомнить и еще более интересные речи. Например, вот эту: «Моления о Вас будут возноситься не только в сем новопостроенном храме и в пределах Германии, но и во всех православных церквах. Ибо не один только германский народ поминает Вас с горячей любовью и преданностью перед Престолом Всевышнего: лучшие люди всех народов, желающие мира и справедливости, видят в Вас вождя в мировой борьбе за мир и правду. Мы знаем из достоверных источников, что верующий русский народ, стонущий под игом рабства и ожидающий своего освободителя, постоянно возносит к Богу молитвы о том, чтобы Он сохранил Вас, руководил Вами и даровал Вам свою всесильную помощь».
Адресат последнего панегирика — фюрер Третьего рейха Адольф Гитлер. Автор — первоиерарх Русской православной церкви заграницей (с 2007 года — самоуправляемая церковь в составе Московского патриархата) митрополит Анастасий (Грибановский). Повод для благодарственного адреса, датированного 12 июня 1938 года, — освящение берлинского Воскресенского собора.
А вот что говорил другой архиерей РПЦЗ, митрополит Берлинский и Германский Серафим (Ляде), по поводу начала войны Германии с Советским Союзом: «Христолюбивый вождь германского народа призвал свое победоносное войско к новой борьбе, к той борьбе, которой мы давно жаждали – к освященной борьбе против богоборцев, палачей и насильников, засевших в Московском Кремле…»
Насколько известно, ни Анастасий (Грибановский), ни Серафим (Ляде), ни многие другие иерархи и священники Русской православной церкви, сотрудничавший с нацистами, анафеме, отлучению от церкви, не предавались. В отличие, например, от писателя Льва Толстого. Между прочим, определение Святейшего синода от 20-22 февраля 1901 года № 557 «о графе Льве Толстом» сохраняет силу и по сей день: попытки добиться снятия анафемы ни к чему не привели.
Для справки: в определении официально извещалось, что, поскольку писатель «дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние», посвятив «данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной», церковь больше «не считает его своим членом».
Почему грех тех, кто славил душегубов — самых страшных, самых кровавых в мировой истории (как минимум в истории XX века), — считается меньшим, чем прегрешения писателя-гуманиста? Вопрос сложный, серьезный, богословский, требующий мнения компетентного специалиста. Тем не менее осмелимся высказать свое скромное суждение, не претендующее, разумеется, на однозначность и непогрешимость.
Причина, думается, в том, что в нашей церкви политическая гибкость грехом никогда не считалась. Богословское основание для этого дает Послание к Римлянам апостола Павла, а именно — фраза, которая по-церковнославянски звучит так: «Несть бо власть аще не от Бога». Канонический ее перевод, сделанный в XIX веке: «Нет власти не от Бога». Но существует версия, что он не вполне верен, что на самом деле смысл заповеди иной: если власть не от Бога, то это не власть.
Понять, почему церковное начальство во все эпохи предпочитает исходить из «классического» перевода, можно: без этой гибкости РПЦ, наверное, не выжила бы, не прошла через выпавшие на ее долю испытания. Но простить получается не во всех случаях. Некоторых, особенно гибких архипастырей — увы, никак не получается. Тут уж, как говорится, Бог простит. Если сможет.
Свежие комментарии